Шайтан базар
Все, пожалуй, знают, что означает выражение «шайтан-базар». Оно состоит из пришедшего из арабского слова «шайтан» — противник Бога, сатана, и персидского «базар» — рынок. В современном турецком «пазар» означает также воскресенье. Слово «базар» вошло во французский язык, став «un bazar», в английском пишется и звучит как «bazaar», в русском существует в форме «базар». И в других языках это слово наверняка есть, просто я не знаю. Оно уже давно стало международным. В армянском языке это слово также используется веками и даже зафиксировано в словарях, несмотря на то, что современные армянские словари преследуют политическую повестку очищения языка и формирования строго литературной нормы. «Базар анел» (устраивать разборки/договариваться), «базар саркел» (провоцировать конфликт), «базари гин» (рыночная цена), «базар кцел» (сбивать цену), «базар бацел» (начинать спор), «базарвел» (торговаться) — все эти слова и выражения широко применяются. Есть слово «шука» (рынок), которое обладает официальным статусом литературной нормы. Однако и оно пришло в армянский из ассирийского, а также закрепилось в арабском и других языках. Что же нам делать, где искать исконно армянское слово, чтобы обозначить место для торговли? Может, «ханут» (магазин)? Но оно тоже обнаруживается в ассирийском и арабском. Так можно бесконечно копаться в словах, открывая их вечное существование, непрерывную преемственность и новые смыслы в разные эпохи, в разных религиях, языках и на разных территориях.
***
Коротко о том, какое политическое, социальное и общественное значение имел базар и рынок или площадь, где эти базары располагались. В изучении социальной истории рынка эпохи раннего модерна монументальное значение имеют труды английского историка-марксиста Э. П. Томпсона. Именно он заложил фундамент, на основе которого будущие историки рассматривали историю базара как социальное явление. Базары были повсюду — как в сельских, так и в городских общинах. Помимо сугубо торгового назначения, они служили центрами общественной жизни. Если на мгновение представить себе времена до изобретения интернета и места, где люди общались, роль рынка и площади в жизни общества становится предельно ясной. Площади и рынки были пространствами для физических встреч и общения людей, более того, они имели важное политическое значение в вопросе управления экономикой. В то время, как рынок управлялся невидимой рукой, люди на рыночных площадях имели возможность участвовать в управлении и организации экономики.
Как? Прежде всего, собираясь на рыночных площадях, люди имели возможность видеть друг друга, узнавать, быть многочисленными и ощущать силу этой многочисленности. Осознавая свое большинство, толпа (я не использую это слово в том негативном значении, в котором его употребляют элиты) формировала коллективную политику, могла влиять на рыночные цены: наказывать ответственных, которых знала в лицо, снижать цены на хлеб. Иными словами, приводить рынок к морали, навязывать нравственность в ценах — в противовес нынешней либерализации. Рыночные площади были революционными, мятежными пространствами. Здесь толпа организовывалась и поднимала политические восстания против элиты.
Рынок и площадь были неразделимы, и здесь повседневность обретала новое, общественное значение. Здесь собирались не только ремесленники, купцы и их клиенты, но вообще все: женщины, воры, блудницы, тунеядцы, поэты, гусаны, сказочники — абсолютно все. На рынках рождались все сплетни, новости и перформансы. Здесь обязательно были харчевни и кофейни, где люди собирались не только ради еды и питья, но и для бесед. Разумеется, эти две вещи не следует противопоставлять друг другу — еду с питьем и беседы. Разговоры людей легко перерастали в драки, неповиновение и восстания. Не случайно как религиозные, так и политические власти периодически закрывали и запрещали вино, табак и кофе. Без мейдана и базара невозможно представить жизнь домодерного человека. Это были многофункциональные пространства, а не просто места исключительно потребительского назначения. Например, на базарах Стамбула существовали и школы, прототипы учебных заведений. Рынок на площади был пространством демократизации общества. Здесь возможности для самовыражения и проявления себя имели маргинализированные группы общества, которые составляют большинство, и они могли встречаться друг с другом именно на рынке.
Индустриализация и урбанизация убили старый рынок. Если посмотреть на современные супермаркеты и другие торговые пространства, они не являются местами общественных собраний. Люди заходят туда с одного конца и выходят с другого в качестве потребителей, покупая нужное и ненужное. Потому что сама планировка этих сооружений превращает человека в жадного потребителя, преподнося ему с полок предметы как единственную мораль, единственное достоинство и единственную потребность. Но в больших городах даже посещение супермаркетов сошло на нет — все покупается онлайн и доставляется прямо к порогу дома. Всемирная пандемия в этом смысле стала испытанием по усугублению изоляции/самоизоляции.
***
Хотя Адам Смит написал свою книгу «Богатство народов» в XVIII веке, выдвинув идею регулирования рынка с помощью невидимой руки и заложив основу концепции нового рынка, мой дед еще лет двадцать пять назад ходил на шайтан-базар в селе Мовсес бывшего Шамшадинского района. Хотя радио, газеты и телевизор уже вошли в село, по вечерам люди все равно собирались в центре деревни и говорили о политике. В Ереване эту функцию выполняли беседки или «хаяты» (дворы), где люди собирались и общались после работы или учебы. Постсоветская городская застройка во многом уничтожила как дворовую культуру, так и общественные пространства. Например, что означает слово «хаят»? Оно реже встречается в словарях, но есть у Малхасянца в значении «двор» и «дверь». Однако это лишь то значение, которое слово приобрело в армянском языке. В арабском же и турецком языках это слово означает «жизнь». В ереванских «хаятах» люди, встречаясь друг с другом, встречаются с самой жизнью — жизнью по ту сторону работы, учебы, словарей и медийного мира, где им суждено выносить на площадь и разделять друг с другом свою жизнь, жизнь отвергнутых и подчиненных. Но у периферий и окраин есть преимущество — они остаются вдали от посторонних глаз. И, например, шайтан-базар села Мовсес оставался вдали от взора просвещения: национальные идеи и государственная политика не проникали туда до недавнего времени. Несколько дней назад я посмотрела видеозапись, в которой говорилось о переименовании этой территории и лишении ее прежних смыслов. Отныне это не шайтан-базар, а «Хачи храпарак» (Площадь Креста). В армянском языке слово «храпарак» (площадь) имело также значение «народ». Выше я уже отмечала неразрывную историческую связь площади и базара. Хочу напомнить знатокам арменизации, что слово «храпарак» имеет пехлевийское, а «хач» (крест) — персидское происхождение. Но это, конечно, не для дискуссии, поскольку внутри нациестроительства дискуссий нет. Почему же тогда современный проект армянского нациестроительства уничтожает шайтан-базар? О базаре я уже говорила выше, а шайтан? Кто такой шайтан? Шайтан — это тот, кто разрушает порядок, вносит беспорядок. Шайтан для власти страшен и опасен. Существование ведьм и дьяволов нежелательно и неприемлемо для любой власти, поэтому их вешали, жгли на площадях. Их уничтожали демонстративно, у всех на виду, чтобы ведьмы и шайтаны не пришли и не нарушили узурпированное право правящих на власть. Но здесь, посмотрите, мало им базара, так еще и шайтан в придачу. Базар шайтанов или базар как шайтан, как место сбора шайтанов? Может быть и то, и другое. На базарах всегда были шайтаны — шайтаны любви, шайтаны против власти, шайтаны против полиции, шайтаны против дисциплинарных норм. Базар сам по себе был шайтанством. Но, как я уже отмечала выше, слово «храпарак» (площадь) тоже далеко не безобидно. Шайтаны могут появляться на площадях, и не стоит думать, будто на просвещенных площадях республики можно убить силу площади, которая означает толпу — народ, не лишенный и не свободный от шайтанов. Изначально люди брали в руки крест с требованием справедливости и лишь потом бывали распяты на этих крестах.
***
Армянская буржуазия очень агрессивна, как и всякая буржуазия. Она взяла на себя идею просвещения нации и последовательно проваливает ее, распространяя мракобесие просвещения. Просвещение буржуазии повсюду распространяется с помощью машины-ластика: сначала они что-то стирают, а затем на этом месте создают что-то другое. Армянская буржуазия умудряется делать свою агрессивную политику доминирующей, маскируя ее под облачение слабого. Она носит определенный диаспоральный характер, но при этом управляет национальным большинством в Армении, делая любую попытку поставить под сомнение или проблематизировать созданную ею идею нации невозможной, наказуемой и преследуемой. В этом самом контексте я вспомнила роман Мкртыча Армена «Ереван», который сейчас читаю. Это история уничтожения целого города, случившаяся вовсе не в далеком прошлом, а всего сто лет назад. Роман недавно переиздали, но, насколько мне известно, он не удостоился особых обсуждений и критики, поскольку у проводимой сегодня политики памяти есть свои собственные повестки прошлого. И в этих повестках нет места Еревану как городу армян, персов и турок.
Вот отрывок из описания мусульманского кладбища города: «Большое, очень большое надгробие. Позолота в высеченных на мраморе буквах еще не стерлась, и прохожий без труда может прочесть, что под этим огромным куском мрамора своим вечным сном покоится шестилетний сын купца Халила Мамад». Больше нет ни ереванских мечетей, ни части церквей, ни старых кладбищ. «Чем выше будут подниматься стены, тем меньше будет становиться красных камней на могилах. Чем больше новых домов будет заложено, тем сильнее сожмется город мертвых…» Капиталисты-урбанисты уничтожили город мертвых, но разве они построили город живых? Или разве жизнь в Ереване зародилась с коренных ереванцев, рожденных в больнице Маргаряна? Разве там не было жизни до индустриализма, до националистического снобизма?. Ереван был многонациональным и поликонфессиональным городом. Там жили не только армяне, но и азербайджанцы, а еще раньше — турки и персы. Согласно сохранившимся свидетельствам, в Ереване также водились пауки и скорпионы.
Несмотря на этнические и религиозные различия, еще в начале XX века социальным плавильным тиглем для городского населения были восточные бани, чайханы, кебабные и харчевни, где, по свидетельству Армена, часто засиживались курильщики опиума и анаши, отравляя свою жизнь, и тогда тьма казалась им дворцом, а пауки и скорпионы — райскими гуриями. В Ереване пели песни странствующие гусаны: «Не от человека родилась ты, Зубеида!»
Все это было, точно так же, как был и шайтан-базар.
***
Политика стирания касается не только обеспечения жильем. Это одно из проявлений организованного капитализма. Но какими бы всепоглощающими ни были границы капитализма, они все же не абсолютны. Невозможно вернуть прошлое, людей, которых больше нет. Но невозможно и полностью искоренить память, придать словам новый смысл, очистить, стереть, убить то, что мешает установлению новой власти и нового порядка. Государственная, ориенталистская и националистическая политика капитализма изолирует и дегуманизирует жизнь живых. В этих условиях трудно нащупать, где заканчивается граница ненависти к другому и начинается граница ненависти к себе, где стирается старая жизнь и где создается новое кладбище.
Гаянэ Айвазян
июль 2022 года
