Нет чувства, что война закончилась

Казалось, что после войны можно будет выдохнуть. До войны знали о немногом и сейчас знаем немногим больше. Стремительные и закрытые процессы не дают перевести дух. Есть сильная тревога, и очень много спекуляций.

Вроде бы прекратили стрелять, но откуда ждать облегчения? То, что хочется сказать, сложно объяснить людям, находящимся вдали отсюда. Внешний взгляд ищет статистику, хронологию, картографию: началась война, закончилась, начались протесты, попытка военного переворота, выборы. Трудности пересказа. Ждем точки, которая станет конечной. После войны нет ощущения, что она закончилась.

Нет того кошмара, где люди погибали непрерывно. Но я не знаю, умирают ли люди сейчас. У меня нет такой новости.

Помню, прошлой осенью, в начале октября, мы обсуждали текст. Отвечать или не отвечать на письмо азербайджанцев. Помню слова Ваняна։ «Пусть говорят, говорят, пускай говорят все, кто только хочет, пусть будет хотя бы это — одна из потребностей, желание высказаться. Пусть оно будет».

Сейчас такая потребность есть. Опыт, жизнь показывают, что все будет продолжаться, и если это неизбежно, нужно смотреть друг другу в глаза. Из этого, наверное, что-то выйдет. Что-то, чего раньше не было. Хотя бы десять минут, полчаса поговорить с людьми, рядом с которыми спокойно.

Все произошло быстро, я не думал о Георгии. Многое свалилось на него — и не только в последние годы. Разговор о Ваняне начинается издалека, и этот разговор во многом про Армению. Речь не только о последнем годе.

Каждый день что-то происходит. От избытка событий в голове каша. И одновременно ничего не происходит.

За столами переговоров идут одни процессы. Те, что тревожат меня, — другие. И они влияют друг на друга. В голове — каша.

В 90-х тоже была война, и были приложены большие усилия, чтобы разговор не состоялся. Этнические чистки предшествовали войне. Чтобы говорить, нужно было принять роль — проигравшие и победителя. Непобедившим закрыли рты.

Вся гуманитарная сфера, медиа, образование были натренированы, выдрессированы объяснять, оправдывать и покрывать изгнание людей.

Можно иметь прессу, которая не станет об этом говорить, факультеты социологии, которые все разложат по полкам. Ходила большая ложь, будто народы не готовы к миру и их нужно к нему подготовить. Георгий показывал, что это не так. Меньше всего были готовы элиты, интеллигенция.

Когда мы говорим о безопасности малых групп, нужно понимать: они вообще не защищены. Если можно изгнать сотни тысяч людей и найти этому оправдание.

Все солидарны в том, что случилось что-то плохое. Но почему это плохо? Что пугает, сбивает с толку?

Люди стали говорить об армии, о Карабахе. Такой разговор не начался даже после апрельской войны 2016 года.

Говорить было запрещено. Теперь оказалось, что у всех разные представления. Вот тут и начинаются различия между чернью, как они любят называют, и элитой. Люди дают ответы, к которым не готовы те, кто задают вопросы. Самые наивные прямо говорят, что Армения — не для жизни, для жизни есть места получше. Армения  — это идея.

Самые разные группы, политические силы все время заявляют, что произошла катастрофа. Но моей катастрофы в их словах нет.

Все тексты, разговоры медийных людей в итоге сводятся к слову «поражение». Для меня есть место, где уже неважно — победа это или поражение.

Есть люди, не знаменитые общественным активизмом или по роду деятельности не дающие интервью. Но их голос не извне.

Война коснулась очень конкретных людей. Коснулась меня. Но десятков тысяч людей — больше. После первой войны о них очень быстро забыли.

Во главу угла поставили не их. Сейчас сделают то же самое. От нас ждут мнений по поводу телефонных разговоров министров.

После войны казалось, что все изменится. Наверное, это и есть историография, когда все стирается из твоей головы, и невозможно заткнуть рот «возвратителям земель».

Нет ощущения, что война неприемлема, что мы готовы отказаться от нее. После делимитации какой-то холм отойдет той стороне, другой — этой. Вокруг этого вопроса мобилизуется энергия, предполагающая, что мы готовы воевать. И снова нужно воевать за счет детей соседей.

Помню, как журналисты стыдили тех, кто на камеру осмеливался говорить о насущных проблемах.

Мы часто повторяем, как много было лжи, но что было ложью? Неважно, что говорят. Вернуться к началу все равно не получится.

Так, как было в 88, 87, 86 годах, больше не будет. О том, что будет после нового мира, нам не говорят. Но ясно, что жить, как в 85 году, уже не получится.

Ожидаемые решения не предполагают широкой автономии этой территории. Все это понимают.

Если проговаривать это нельзя, значит, нельзя говорить и о том, что станет с людьми, имеющими отношение к этой территории.

Карабах обсуждается в отрыве от его людей. Но если говорить о нем как о проблеме большого числа людей, там появятся и армяне, и азербайджанцы.

Значит, разговора о милитаризации не будет. Разговор не может быть обо мне — он постоянно должен быть о земле, территории, власти.

Кто будет обладать властью унижать людей на этой территории? Чья это земля? За кого мы впахиваемся?

То, что случилось с несколькими десятками тысяч людей в Армении, осталось вне повестки. И то, что произойдет совсем скоро, снова окажется вне повестки.

Отличие от 90-х заключается в техническом прогрессе. Некоторые вещи нельзя будет стереть. Раньше я думал, что нужно организоваться, самоорганизоваться.

Правда в том, что разговора с тобой и о тебе не будет никогда.

— Закончили?

— Да, закончили.

— Пойдемте, угостим вас кофе.

— Нет, нет, спасибо.

— Тогда возьмите каждый по ветке.

— Мы были знакомы с Георгием, но по работе. А как сосед…

— Он был очень общительным.

— С самого начала?

— С самого начала. Хороший был человек, хороший сосед. Эта соседка тоже может рассказать, каким он был.

— Георгий? Наш сосед Георгий был очень хорошим человеком, относился уважительно, очень дружелюбный. Со всеми общался. За чем бы ни обратились…

— А его деятельность, работа не мешала? Вас это не пугало?

— Нам ничего не мешало. Ни его гости, ни он своими взглядами нам не мешал. Наоборот, кто бы к нему ни обратился, хорошие советы давал. Скажем, о политике или на другие темы. Или когда в селе проводили программу по теплицам, он всем подсказывал, что делать.

— Когда он только приехал и никто с ним не был знаком, мы слышали посторонние разговоры, но пообщавшись, поняли, что он очень хороший человек.

— Если мы хотели вызвать машину, когда дети, внуки заболевали, он злился, мол, «я же здесь». Или когда мне нужно было в Иджеван, он говорил «сестра Лейлик, мое авто тебе не по душе, на ГАЗели поедешь?».